s ulibochkoy

Лазурь Калинин

Большая Лазурь тянулась далеко. Дальний ее берег, заросший камышом, примыкал к саду, а ближний, наш, еще недавно был раскопан под картошку, Славка Вересов еще помнил, где был их огород. Последний на Лазури огород продержался довольно долго, но он был под ближним откосом железной дороги, со всех сторон огороженный проволокой, железками от кроватей и подобием калитки с замком. Благодаря бывшим огородам южный склон насыпи был открытый, ничем не заросший и очень удобный для катания на лыжах и санках, правда, с крутым обрывам вначале. Рельсы вели влево, сначала слева был упомянутый огород, потом заборы задворок нескольких домов Солодовой, а подальше вдоль насыпи стоял длинный забор из красного кирпича, за которым была территория Академии.
Лазурь была довольно широкая, в дальнем конце было видно мостик, наверное, это была альтетнативная дорога ассенизаторов, под мостиком можно было проехать и дальше, ко второму мосту, по которому уже было большое дорожное движение, то ли со Смоленского переулка (а как он назывался?), то ли еще дальше, теперь невозможно понять.
Можно было проехать и под вторым мостом, в длинной бетонной трубе с голым льдом, но так далеко мы забирались совсем редко. Помню такое дальнее путешествие с Люсей Смирновой и Климом, моими одноклассниками, мы отправились после первой смены школы и доехали до комбината 513-го уже в темноте, не помню уж, как и когда добрались домой. В конце такого путешествия был бонус - горки на кладбище, с горками был главный азарт найти новые. Кладбище это было совсем далеко, рядом с 513-м и около Больших Перемерок, там похоронена наша Московская Бабушка, помню, как мы с папой ездили туда на лыжах и он показал мне могилу, огороженную железным забором. Теперь ее уже, конечно, не найти.
Остался последний неописанный кусочек берегов Лазури. Там, где кончался кирпичный забор, начинался Индустриальный Техникум, но ближе к берегу и до школьного здания на горке (там был то ли интернат, то ли еще что-то специальное) был маленький голый кусочек пустыря, зимой - часть самых длинных горок, летом заросший травой, с какими-то ямами и остатками памятников, уцелевший краешек кладбища, исторического кладбища города, к которому когда-то и вел Смоленский переулок, к его самой новой части, а старая часть, вероятно, тянулась вдоль Лазури когда-то до самой Тьмаки. Часто можно услышать сетования на современную всеобщую беспамятность, но вот вам и пример того, что современность тут ни при чем. И будущую Академию, юнкерское училище, и техникум, бывшую ремесленную школу, и наши желтые дома строили на старом кладбище еще до 17-го года, и те кости и черепа, с которыми бегал по двору Саша Кулагин, были из старых могил. И не было никогда традиции собирать эти старые кости и перезахоранивать.
Мы на кладбищенской травке бегали, играли, несмотря на некоторый шевелящийся под ребрами страх смерти, теоретизировали насчет сокровищ под валяющимися остатками памятников, видимо, слишком больших и тяжелых, чтобы у кого-нибудь возникло желание их на что-то использовать. А теперь уже и непонятно, где этот пустырек был, хотя здания техникума и школы стоят.
Ну и немного о самой Лазури. К концу зимы лыжни на льду покрывались желтоватыми наледями, а посередине становилось все больше черных пятен, оставленных мойщиками мотыля. Смотреть, как моют мотыля, было очень интересно. Вырубалась довольно большая квадратная прорубь, чтобы быол удобно черпать ил и собственно мыть. Устройство для мойки представдяло собой ящик из крепких досок с ручкой сверху и дном из желехной сетки. Мойщик ведерком на длинном шесте наподобии тех, которые были у ассенизаторов, черпал со дна черный жидкий ил, наполняя ящик. Полный ящик опускался в прорубь и за ручку полоскался в воде. Ила постепенно становилось все меньше, а мотыль всплывал на поверхность, откуда и собирался специальной ложкой с сеточкой в спичечный коробок. Мотыля так и продавали коробками. Остатки после промывки выбрасывались из ящика на лед и постепенно этих черных пятен становилось все больше.
Весной лед оттаивал у берегов, получалисьдовольно широкие участки чистой воды, в которой в некоторые годы после особенно морозных зим было много дохлых заморных карасиков. Появлялись в воде тритоны с ярким оранжевым весенним брюхом. Все это влекло очень и хотелось поэтому перебраться с грязного в остатках сухой травы берега на чистый лед, но лед был уже неверный, я однажды провалился по пояс и долго потом отжимал с кем-то из ребят одежду около кирпичного забора, а потом сушил пальто на скупом весеннем солнышке. Мама ничего не заметила.
s ulibochkoy

Мемории Лазурь

Продолжу про Лазурь. Как вы помните, с дамбы мы повернули на крохотную улочку с благозвучным названием Набережная р.Лазури. тут действительно была набережная, т.е. улица с домами только на одной стороне, обращенными лицом к Маленькой Лазури, а вернее к заросшему болотными травами и ивовыми кустами ее берегу, на котором Сережка Смирнов по кличке Серый нашел когда-то утиное яйцо. Домики на улице стояли очень старые, с белокаменными цоколями, кривые и облупленные, в один из них мы однажды ходили всей семьей на детскую елку к Светке Кременской, дочке папиного одногруппника по академии, снимавшего в доме комнату, и моей одноклассницы. Она была белобрысая, остроносая и с неправильными зубами, но веселая и компанейская. Елку и дом совсем не помню, помню только чувство, что мы живем по сравнению с ними очень хорошо - две комнаты со всеми удобствами, как любили в моем детстве повторять за взрослыми все дети.
Как я уже говорил, по этой улице ездил обоз ассенизаторов и потому она представлялась связанной со всяческой нечистотой, хотя была не грязнее прочих и вымощена булыжником, как и все улицы и переулки в нашем районе, асфальт, весь разбитый и в ямах, был только по двум улицам, Желябовой и Каляевой, по которым шло через город Московское шоссе на Ленинград.
Лазурная улица кончалась у железнодорожной насыпи, того участока, к югу от Лазури, который был после переезд. Это место было самым тихим и зеленым, с одной стороны, слева, сад за забором, с другой задворки и огороды домов, а склон насыпи обращен на юг. Тут раньше всего пригревало весной солнце, и вот я помню, что как-то привел туда маленьких Сашу и Олю и мы рвем цветы, одуванчики и маленькие лиловые собачки, которые, как я узнал гораздо позже, называются будра.
В яблоневый сад за яблоками лазали большие мальчишки из нашего двора, во всяком случае хвастались этим, но дело это было рискованное, по саду бегала свора полудиких собак. В сад легко было попасть зимой, по льду Лазури, у нас там даже иногда были в средних классах уроки физкультуры на лыжах, и я на уроке однажды подрался с Сережкой Смирновым, ну как подрался, я вступился за моего друга Славку Вересова, они стыкнулись, то ли один другого хотел обогнать, то ли в снег толкнул, я махнул рукавицей замерзшей, во льду и в снегу, и у Сережки пошла из носа кровь, у мальчиков в этом возрасте кровь часто идет из носа, у меня иногда начинала идти сама собой. После этой стычки мы с Сережкой до его ухода из школы после восьмого класса были не то чтобы друзьями, но хорошими приятелями.
В саду катались на лыжах часто и взрослые, вообще это было лыжное время, все катались, и папа, и даже мама. Можно было в хорошую погоду прямо во дворе надеть лыжи и ехать на Лазурь. Все хвастались, кто сколько проездил, мамина подруга Валька Кошкина писала к некоторой маминой зависти о многих километрах. Надо бы эти письма почитать. А на льду Большой Лазури проводили соревнования, у нас школьников и у слушателей академии. Почему-то часто соревнования устраивали в конце зимы, когда лыжня уже была разбитая, заледеневшая, или наоборот засыпанная мокрым липким снегом.
s ulibochkoy

Мемории

Начитался А.Эткинда и захотелось написать про торф. В ранней калининской жизни торф занимал немалое место. В квартире была дровяная колонка, стояла она в ванной комнате, была черная эмалированная, а сама печурка чугунная, с душем и краном, хорошая колонка. Была и плита в кухне, но ее никогда не топили. В подвале дома были для каждой квартиры дровяные сараи, там лежала картошка в большом ящике, а сбоку были сложены дрова. Настоящих дров я не помню, папа привез с лесопилки академии какие-то обрезки и чурки, но они не были главным топливом, только растопкой, главным был торф.
Торф продавался рядом с нашим домом на Сенной. В первые наши год или два на Сенной площади был сенной рынок. Я помню дощатые серые ряды, на которых продавали картошку, грибы, клюкву, какое-то зерно, может быть, было и сено, за Лазурью жизнь была совсем деревенская, стояли маленькие домики, около них паслась корова, а коз и кур, наверное, держали тогда во многих домах. В центре рынка стоял кирпичный дом, в нем была керосиновая лавка, там мы покупали керосин для керогазов, там же была и торговля торфом, который продавали на вес брикетами. Брикеты были по форме как солдатский котелок и примерно такого же размера, поменьше, очень плотные, удобнее всего было нагружать ими санки, плотно складывая их как кирпичи, главное, надо это было делать аккуратно, чтобы они не раскалывались на тонкие пласты. Надо было довезти санки до двора и перетаскать все в подвал.
Топить колонку быстро стало моей обязанностью, которую я сам считал прекрасной привилегией. Прекрасный запах горящих щепок и разгоревшегося торфа, годящая труба, раскаленные угли в топке, это была моя первая печка. Надо сказать, что торфом топился весь район маленьких домиков, окружавший наш двор и академию. Зимний запах дыма из печек на улице был торфяным, желтой торфяной золой посыпали расчищенные тротуары перед домиками, да и в нашем дворе. Меня удивило у Эткинда рассуждение о торфяной золе как отличном удобрении, может, в Голландии это так и было, но в Калинине желтая зола считалась вредной для огородов, мне кажется, что правильно, в ней было слишком много железа.
Моя вторая учительница, Анастасия Арсеньевна, любила в хорошую погоду весной отправиться с нами вместо уроков на прогулку, пркрасная традиция! Во время прогулок она рассказывала разные истории про прежнюю жизнь, и вот несколько раз вспоминала, как во время войны вместе со школьниками отправлялись на Торфопредприятие, которое было где-то в районе Сахарова и привозили оттуда на санках торф для школы.
Побывал я впервые на настоящем торфяном болоте Оршинский Мох летом, мы пришли на Тараканиху все вместе с папой в первый поход довольно случайно, а потом и специально. Мир болота совершенно особый, я в него влюбился на всю жизнь и до сих пор мечтаю о болоте и стараюсь каждый год хоть разочек туда выбраться. Мы с мамой разведали дорогу на болото за Ильиным, в первый раз застали там совсем нетронутый сосновый сухой остров, а уже на следующий год все там было нарушено канавами и пришел бы конец ильинскому болоту, да несчастье помогло: как только болото стало осушаться, произошел пожар, рядом, за Борушевским озером, были торфоразработки с огромными буртами торфа, который сгребали бульдозерами и грузили в вагонетки узкоколейки. Спасая торфоразработки, пожар быстро потушили и оставили новые канавы и озеро неспущенными, как резервуар воды для тушения возможных пожаров.
5С тех давних пор канавы сильно затянуло, но до конца они не исчезли, были там и пожары, над болотами поднимался дым, видный из Гаремы, и северный ветер доносил запах горящего торфа, но все-таки мое любимое болото живет до сих пор. Помню, как я водил туда Аленочку, она не хотела идти на болото, но я ее уговорил и ей там понравилось, потом мы были еще на болоте Кумболоте на Онеге. Вот и рядом с нашей дачей за забором есть маленькое торфяное Змеиное болотце, до него добраться легко, надеюсь, я его не переживу.
s ulibochkoy

Калинин Лазурь

Не могу отделаться от мысли, что такой же прикид, клеенчатый фартук и кепка, был еще у одного исторического персонажа, ездившего по дамбе через Лазурь всего восемнадцатью годами раньше моих наблюдений за говновозками. Он, правда, возил их в коленкоровом коричневом саквояже с никелированными замками и надевал только непосредственно перед работой. Ездил он летними вечерами на машине, рядом с шофером, с Вокзала, а там жил в собственном спецвагоне, который стоял на запасных путях, машина ехала по трамвайным путям через Лазурь и дальше, мимо автостанции и старых торговых рядов во двор нынешнего Меда.
Был он одним из самых успешных серийных убийц или палачей, лично застреливший несколько тысяч человек, и до сих пор вся мощь государства старается изменить его роль в сторону палача от серийного убийцы. Конечно, не его одного, серийных и просто убийц у истоков и в процессе развития государства было множество, долгие годы многие из них страдали нервными расстройствами, как мне кажется, на этой почве. Но этот был из самых знаменитых.
Жозеф де Местр тонко выделяет исключительную роль палача в деятельности государства. Крайность убийства беззащитной и не сопротивляющейся жертвы может быть оправдана, не на личном, конечно, уровне, но на государственном, на личном никто не испытывает удовольствия от общения с палачом, разве только если сам палач или мог бы им стать, так вот, оправдана только на государственном уровне в случае, если государство сумеет доказать необходимость такового, а заодно и собственную необходимость. Лучшим способом такового доказательства чаще всего оказывается война, особенно выгодным обстоятельством бывает война оборонительная, так стоит ли удивляться множеству войн, сопровождающих перевороты, для большей яркости именуемые иностранным эвфемизмом революция, призванных праведной кровью залить всю прочую.
Вот занесло меня двинуться против солнца, как суфийского дервиша, который крутясь против солнца, старается остановить время. Время все равно идет, и с ним вместе меняется пространство, и на Лазури совершенно невозможно оказаться в том же самом месте, что и 60 лет назад, как раз окажешься или над землей, парящим птицей, или по пояс, а то и глубже, в земле.
s ulibochkoy

Калинин Лазурь

Буду продолжать дальше про Лазурь с севера против часовой стрелки и пусть меня феи утащат под свои зеленые холмы. Дальний конец Маленькой Лазури смотрел на зимний закат. Не помню, был ли видер силуэт колокольни, но он нас слишком далеко заведет. Итак, перегородившая у самого устья нашу бывшую речку дамба, по которой проходила трамвайная линия к вокзалу, замыкала перспективу. В воспоминаниях и снах эта насыпь-дамба кажется мне высокой и крутой, какой она стала гораздо позже, после полной перестройки всего примыкающего к Тьмаке квартала, но и сны эти я видел до перестройки. Эта дамба была дальней границей нашей Лазури, до которой мы добирались редко.
Рядом была "наша"трамвайная остановка, улица Солодовая, которая скоро стала улицей Базановой, наверное, переименование было связано с новым культом дня победы, который был объявлен в 65 году, после свержения Хрущова.
Здесь кончался старый исторический город, добротными старыми домами на белокаменных цоколях, а за Лазурью начинались старые окраины и новый район, выраставший у нас на глазах. Насыпь дамбы была совсем невысокой и недлинной, а старые дома на той стороне улицы уходили вправо от нее. За дорогой было мало места, берег за ней уходил вниз, так что узкий высокий тротуар из белокаменных блоков начинался прямо за трамвайными рельсами, а дома лепились на фоне неба над Тьмакой и дальше поворачивали по ее течению по краю правого берега до самого Автовокзала и моста, ведущего к Новому Базару.
Опять воспоминания увели далеко от главного предмета. По дамбе не только ходили трамваи на вокзал, но и ехали за Лазурь конные бочки ассенизаторов, собиравшие свое добро по обширному району маленьких домиков, с юга и востока примыкавшему к цивилизованному каменному району, снабженному канализацией. Наш Двор, Школа, Академия и Церквушка стояли как остров среди этого одноэтажного и двухэтажного предместья (которое никто так не называл). Чтобы не мешать трамвайному движению, бочки ранним утром, еще до того, как нам надо было идти в школу, выезжали из маленьких улиц на Володарку и мимо наших окон проезжали на Солодовую, переезжали по дамбе и поворачивали налево на Набережную р.Лазурь вдоль южного берега Маленькой Лазури. После железнодорожного переезда, рядом с которым стоял семафор с опускающимся и поднимающимся красным кругом как на старых картинах, находились ворота, выкрашенные коричневой краской, за которыми был большой яблоневый сад и дальше ассенизационные пруды с конечным спуском в Большую Лазурь.
Вывоз говна был последней прерогативой, уцелевшей от частнособственнечиских инстинктов малочисленных уже, но еще встречавшихся владельцев маленьких домов. Из писем нашей Кировской Бабушки своей сестре, нашей Старенькой Бабушке, жившей с нами в Калинине, можно понять, какое большое место занимали эти операции в ее жизни, которые она приняла на себя, а правильнее сказать, никогда и не слагала, просто перейдя из категории хозяйки в категорию жилички в одной комнате и с полного, не сомневаюсь, одобрения бывших жильцов, а ныне соседей Суховых во главе с Сушихой. Бабушка пишет о коробах, мерной единице в Кирове, не знаю, в каких единицах измерялось говно в Калинине, но возили его в длинных бочках на резиновом ходу крупные лошади в сопровождении одетых к клеенчатые фартуки и такие же кепки мужиков, сбоку к экипажу было прикреплено ведро на длинном шесте. Видел я эти бочки в окно, обычно в утренних сумерках, зимой они были украшены наплывами желтого льда, а летом.. впрочем, я не помню их летом, летом мы были в деревне.
s ulibochkoy

Калинин Лазурь

ЛАЗУРЬ
На Лазури ничего не осталось, кроме тех же самых, что и были, сторон света.вот и буду по ним все вспоминать. Когда историки пишут о древней Твери, то вспоминают Волгу, Тверцу, еще Речку Тьмаку иногда, на стрелке которой с Волгой стоял древний город, но ни разу а не читал про не менее важную речку Лазурь, которая прикрывала древний город с самых опасных направлений - юга и востока. Это крохотный приток Тьмаки, текущий вопреки всякой логике в противополжную с Волгой сторону вдоль нее, своей болотистой непроходимой поймой, тянущейся на несколько километров на юго-восток, закрывал дороги из Москвы и Волоколамска.

А в нашем детстве это было лучшее место для гуляния.можно было идти на Лазурь не спрашиваясь, это было рядом и не через дорогу. Там проходили наши школьные уроки физкультуры с беганьем весной и лыжами летом, там можно было вдали от двора с бдительными взглядами из окон что-нибудь поджигать, для этого была даже сделана большими ребятами специальная печурка, там можно было в отличии от вытоптанного двора рвать весной одуванчики и ловить в воде тритонов ну и конечно кататься зимой на лыжах и на санках с горок.

Но о сторонах света. Никакой речки Лазури в наши времена давно уже не было. От Тьмаки ее отрезала насыпь дороги-улицы, ведущей к вокзалу, а потом еще раз перерезала, разделив2 на Маленькую Лазурь ближе к Тьмаке и Большую Лазурь, насыпь желенодорожной ветки, ведущей к заводам юго-восточной окраины. Так у нас и были два пруда, маленький и большой, а между ними высокая насыпь с рельсами и изредка медленно проезжающими паровозами с несколькими вагонами, из которых иногда просыпались то желтые куски серы, то черные угля. Под паровоз можно было подложить пятак, который делался теплым, гладким и большим.

Мы подходили к Лазури с северной стороны, переходя Солодовую. Огороды домов Солодовой выходили на Маленькую Лазурь, там была деревенская жизнь с плавающими в пруду утками и выбошенным на берез распаренным зерном, из которого делали солод. Однажды во время физкультуры весной, пока мы бегали на насыпи, двоешник Сережка Смирнов порыскал в зарослях осоки и нашел зеленовато-голубое утиное яйцо, которое тут же и слопал. В огородах расцветали вишневые сады, которые однажды рисовал какой-то художник, а во дворе двухэтажного бревенчатого дома около самой дорожки на Лазурь часто происходило весеннее гулянье с гармошкой.

На Маленькой Лазури зимой были хорошие горки, на все вкусы, можно было сломя голову скатываться с крутой насыпи или долго катиться по пологому склону и дальше по льду пруда прямо в сторону раннего зимнего заката. По укатанной длинной горе хорошо было ездить на самокатах, которые делали из толстого арматурного прута большие ребята, санки и лыжи они не признавали, да и денег на такое баловство у их родителей не было. Зима была лучшим временем для Лидиного одноклассника, не помню, как его звали, который не мог ходить, зато мастерски управлялся со своими тяжелыми санками с помощью двух коротких палок из толстой проволоки в круглыми деревянными ручками. Он любил катать на своих больших самодельных санках маленьких ребятишек, а в школе ведал кинобудкой в актовом зале, где изредка показывал учебные фильмы или ставил пластинки во время танцев на вечерах. Мне в этом виделась какая-то высшая справедливость:танцевать он не мог, зато вот в будке, таком замечательном месте, был полным хозяином.
И еще о севере и северо-западе. Когда приходил зимой мощный океанический циклон с Северной Атлантики (где они, те циклоны), бушевали метели и наносили снежные козырьки-сугробы на южный край железнодорожной насыпи. Тут надо было не зевать, мы с Леной пораньше утром надевали шаровары, натягивая нижние резинки на валенки и бежали на Лазурь, чтобы оказаться первыми. Что может быть веселее прыгать с разбегу в такой сугроб, проваливаясь по пояс, а то и глубже, а потом выкарапкиваться из него! А потом дома засовывать шаровары, снятые прямо с валенками, на горячую батарею. Странное дело с воспоминаниями, может, и было такое приключение всего раз, от силы два, но силой воспоминаний оно становится чем-то постоянно происходящим и повторяющимся в том ином пространстве/времени Лазури, которого давно уже нет.
s ulibochkoy

Калинин Лазурь

ЛАЗУРЬ

На Лазури ничего не осталось, кроме тех же самых, что и были, сторон света. Вот и буду по ним все вспоминать. Когда историки пишут о древней Твери, то вспоминают Волгу, Тверцу, еще Речку Тьмаку иногда, на стрелке которой с Волгой стоял древний город, но ни разу я не читал про не менее важную речку Лазурь, которая прикрывала древний город с самых опасных направлений - юга и юго-востока. Этот крохотный приток Тьмаки, текущий вопреки всякой логике в противополжную с Волгой сторону вдоль нее, своей болотистой непроходимой поймой, тянущейся на несколько километров с юго-востока на юго-запад до такой же болотистой Тьмаки, закрывал дорогу из Москвы и Волоколамска.

А в нашем детстве это было лучшее место для гуляния. Можно было идти на Лазурь не спрашиваясь, это было рядом и не через дорогу. Там проходили наши школьные уроки физкультуры с беганьем весной и лыжами летом. Там можно было вдали от двора с бдительными взглядами из окон что-нибудь поджигать, для этого была даже сделана большими ребятами специальная печурка. Там можно было в отличии от вытоптанного двора рвать весной одуванчики и ловить в воде тритонов. Ну и конечно зимой сначала проверять еще бесснежный и прозрачный черный лед, а потом кататься на лыжах и на санках с горок.

Но о сторонах света. Никакой речки Лазури в наши времена давно уже не было. От Тьмаки ее отрезала насыпь дороги-улицы, ведущей к вокзалу, а потом еще раз перерезала, разделив на Маленькую Лазурь ближе к Тьмаке и Большую Лазурь, насыпь желенодорожной ветки, ведущей к заводам юго-восточной окраины. Так у нас и были два пруда, маленький и большой, а между ними высокая насыпь с рельсами и изредка медленно проезжающими паровозами с несколькими вагонами, из которых иногда просыпались то желтые куски серы, то черные угля. Под паровоз можно было подложить пятак, который делался гладким и большим.

Мы приходили к Лазури с северной стороны, переходя Солодовую. Огороды домов Солодовой выходили на Маленькую Лазурь, там была деревенская жизнь с плавающими в пруду утками и выбошенным на берег распаренным зерном, из которого делали солод. Однажды во время физкультуры весной, пока мы бегали на насыпи, двоешник Сережка Смирнов порыскал в зарослях осоки и нашел зеленовато-голубое утиное яйцо, которое тут же и слопал. В огородах расцветали вишневые сады, которые однажды рисовал какой-то художник, а во дворе двухэтажного бревенчатого дома около самой дорожки на Лазурь часто происходило весеннее гулянье с гармошкой.

На Маленькой Лазури зимой были хорошие горки, на все вкусы, можно было сломя голову скатываться с крутой насыпи или долго катиться по пологому склону и дальше по льду пруда прямо в сторону раннего зимнего заката. По укатанной длинной горе хорошо было ездить на самокатах, которые делали из толстого арматурного прута большие ребята, санки и лыжи они не признавали, да и денег на такое баловство у их родителей не было. Зима была лучшим временем для Лидиного одноклассника, не помню, как его звали, который не мог ходить, зато мастерски управлялся со своими тяжелыми санками с помощью двух коротких палок из толстой проволоки с круглыми деревянными ручками. Он любил катать на своих больших самодельных санках маленьких ребятишек, а в школе ведал кинобудкой в актовом зале, где изредка показывал учебные фильмы или ставил пластинки во время танцев на вечерах. Мне в этом виделась какая-то высшая справедливость:танцевать он не мог, зато вот в будке, таком замечательном месте, был полным хозяином.
s ulibochkoy

Мудрые мысли

Шел сегодня из садика после музыкалки, сделал открытие, ненаучное, потому что не знаю, как проверить. Вопрос старый, про хороший и плохой адреналин: вот проблемы, неприятности, стресс, адреналин, все плохо, инфаркт, инсульт, конец; а вот тот же адреналин, но в путешествии, внимание обостряется, все чувства на пределе, память фантастическая, второе дыхание. А ведь адреналин один и тот же. В чем разница? Открытие: в первом случае всё губит отсутствие предмета для приложения адреналиновой мобилизации, нужна работа, физическая или умственная, не обязательно эта работа приведет к решению проблем, зато от стресса адреналинового спасет, во втором случае роль такой работы выполняет поток новой информации, которую надо организму обрабатывать, отправляясь в путешествие, необходимо подготовить запас потенцивльных объектов, требующих внимания, внимания активного, если вам начинает казаться в путешествии, что все это уже было, дежавю, - это сигнал опасности, вы встали на путь плохого адреналина.
s ulibochkoy

Мемории

Странное дело: когда начинаешь что-нибудь готовить, приходят обязательно вполне определенные воспоминания. Как пример: когда я начинаю чистить картошку, всегда вспоминаю историю Марины Марсальевны, ЦН, про ее жизнь с матерью в эвакуации. Единственной едой были картошка и хлеб, понятно, все остальное случайно и редко. Мясо было недосягаемым деликатесом, и вот соседка, местная, а может хозяйка, научила завести поросенка, что сами едите, то ему будет достаточно, и был главный аргумент - себе картошку, а поросенку очистки. Это было уже не начало войны, и такое было возможно. Поросята продавались на живой вес. Купили. Сами голодные и поросенок голодный, сами-то терпят, а он просит. Через месяц терпение кончилось, продали, живой вес, точь в точь тот же. И вот каждый раз, когда чищу картошку, вспоминаю. Теперь записал, может пройдет.
s ulibochkoy

Стамбул

Во Втором путешествии в Стамбул благодаря усилиям С.я открыл для себя великого Синана. Нынче мы все вспоминали и никак не могли точно вспомнить: попали ли мы сначала в Шехзаде или в Сулеймание, но точно определили, что в Михримах около стены пришли, потому что искали (и так и не нашли) Влахернский дворец. Я уже писал когда-то давно, как шла эволюция мечетей Синана: постепенное освобождение пространства от тяжести опорных конструкций купола. Техническая проблема устойчивости большого купола решается усложнением конструкции вспомогательных сводов, опор этих сводов и мощных стен, усиленных, как например в Айа-Софии, контрафорсами, там это массивные прямоугольные башеи у восточного входа, поставленные после обрушения части купола в Х веке. Главной целью Синан поставил себе превзойти Великую Софию, но не просто сделать купол больше и выше, а улучшить конструкцию, "спрятать" несущие элементы, освободить от них внутреннее пространство здания. В больших мечетях, Шехзаде, Сулеймание, Селимие в Эдирне, главные столпы "прятались"в углы, высшим своим достижением сам Мимар Синан считал мечеть в Эдирне, которую я так и не видел.
Но в этот раз главным событием стали "малые" мечети Синана. Первой была Шемси Ахмет-Паша Джами, прямо на берегу Босфора, с главным ее украшением - воротами из дворика прямо на море. Это главное ее достоинство - вписанность в берег, сама мечеть - скорее мавзолей, тюрбе, миниатюрная и гармоничная. В Михримах в Юскюдаре мы так и не попали, оказались рядом с ней, когда началась вечерняя молитва. Навстречу шла толпа с причала, время возвращения с работы, а мы пришли туда после долгого дня, сначала в Павильоне Абдулмеджида-эфенди1 смотрели современное искусство, представленное на Биеннале 2019, потом долго добирались до Атик Валиде Джами, одной из знаменитых "малых" мечетей Синана, так что не попали и не попали. А Атик Валиде хороша, несколько раз Синан решал задачу здания мечети, вытянутой в ширину, в Атик Валиде интересное решение конструкции: боковые устои главного купола опираются на красивые красные, выделяющиеся своим цветом колонны, по одиночной колонне, выдвинутой с левой и правой стороны в главный объем.
А лучшим открытием стала Соколлу Джами, "самая красивая из малых мечетей Синана", общепринятое утверждение, с которым я совершенно согласен. Выстроенная по заказу Великого Визира, к тому же внучатого зятя Сулеймана Великолепного, сербского выходца из Соколовичей, отсюда и прозвище, доставшееся мечети. Построенная на крутом склоне, в распадке, скрывающем ее масштаб, сбегающие к ней крутые улочки - необыкновенное, необычное впечатление сложного здания, вписанного в несколько уровней, да еще и с поворотом, Никакая фотография не может передать замысловатую планировку, а внутри и того лучше, интерьер отделан знаменитой многоцветной изникской стекловидной плиткой и украшен изысканными витражами. Здесь есть знаменитые святыни, частицы Каабы, которые делают мечеть местом паломничества. И все это в самом сердце Старого Города, который стремительно меняется, исчезают разваливающиеся на глазах деревянные домики, лепящиеся к Морской стене, наступают новенькие отели, а Соколлу все так же укрывается в тесных улочках, так, что найти нелегко.